Минск новый музей

Новый музей истории Великой Отечественной войны: сожженные деревни и настоящие танки

Белорусский государственный Музей Великой Отечественной войны переезжает в новое здание, в котором сейчас заканчивают ремонт. Корреспонденты « КП » отправились на экскурсию и стали свидетелями того, как строят «концлагерь» и завозят в здание самоходную артиллерийскую установку.

Директор музея Николай Скобелев ведет нас по залам музея: «Освобождение Беларуси », «Победа», «Послевоенное восстановление экономики»…

— Здесь у нас будет инсталляция: танк переправляется через болото, — рассказывает он. — Будем демонстрировать подлинные экспонаты. Вообще, новых экспонатов в музее нет, это все музейные предметы, они вечны и будут представлены в современных витринах. Мы надеемся, они будут восприниматься по-новому, более эмоционально.

В музее много технических новшеств: тексты можно будет почитать через инфотерминалы, кроме традиционных экспонатов будут задействованы видео, шумы, музыка… Для большей эффектности в диорамах появится даже туманный экран.

Идем по музею дальше. Оказывается, что заметный с улицы стеклянный купол с флагом на верху — это потолок «Зала Победы», в котором будут проходить торжества и церемонии.

В следующем помещении встречаем художника за работой: Владимир Гладков занимается оформлением, возможно, самого эмоционально тяжелого зала.

— Здесь инсталляция сожжения деревень, — рассказывает Владимир Иванович. — Мы установим большую видеостену — три на четыре метра. На ней на фоне полыхающего пламени будут идти сюжеты. Справа от экрана — пепелище сгоревшей деревни: труба, колодец и горящий «журавль». Есть здесь и инсталляция-диорама концлагеря Тростенец, — продвигается вглубь зала художник. — Вон в той нише будет стоять подлинная сторожевая будка из лагеря, здесь — остов настоящих ворот, а сзади на стене — нарисованный лагерь с бараками.

Будут в этом мрачном помещении и стилизованная виселица, и орудия пыток, и фрагменты минских мест казней, и силуэты жертв холокоста…

— Это очень тяжелый зал, — соглашается автор. — Я обнаружил в интернете фотографию «Детский венок» с погибшими детьми. Мне кажется, одной только этой фотографии достаточно, чтобы представить весь ужас.

— Раскрывать все тайны пока рано, — говорит директор музея. И приглашает идти дальше: — Сейчас в зал «Дорога войны» как раз будут завозить самоходную артиллерийскую установку, можете посмотреть.

Подходим: огромная машина — больше 31 тонны — прицеплена к тягачу, под гусеницы подложили деревянные мостки. Не с первой попытки, но установка подается усилиям и заезжает внутрь зала боевой техники, где стоят танк ИС-2 и немецкий танк Т-III.

Всего в музее Великой Отечественной войны более 140 тысяч предметов. Многие будут находиться в хранилище, а в экспозиции, как и во всех музеях, будет только меньшая часть. В залах нового музея будет показано наполовину больше экспонатов, чем в старом. Открытие запланировано на дни празднования семидесятилетия освобождения Беларуси.

Фото сделаны в последние дни марта. Сейчас ремонт в музее, конечно, продвинулся вперед.

Старый музей: «Смотреть уже почти не на что, но люди все равно идут и идут»

Из здания на проспекте Независимости, где музей просуществовал чуть меньше пятилесяти лет, уже вывезли большую часть экспонатов. Но посетители до сих пор приходят.

— Нам звонят, мы не можем отказать, принимаем заявки, — рассказывает Николай Шевченко , помощник руководителя музея. — Как можно сказать нет? Мы объясняем, что большая часть экспозиции снята, но их это не смущает. Это святое место в прямом смысле притягивает людей.

Быстро собраться музею помогают другие учреждения культуры и Военная академия РБ.

— Экспонаты мы не имеем права отдавать, а витрины, полки, стеллажи передаем. Потому что в новом здании все будет по новым технологиям: инфокиоски, аудиогиды… Мы же рачительные хозяева, выбрасывать жалко.

— Но сложнее всего понять, куда вывозить картину Савицкого «Партизанская мадонна», — Николай Дмитриевич показывает на огромное изображение высотой в несколько метров, нарисованное прямо на стене.

— Это подлинник картины. Когда музей строился, для нее специально предназначили это место. Сейчас думаем, куда ее передать.

На месте многих экспозиций в музее зияют пустые места. На некоторых стенах развесили картины художника — сотрудника музея Юрия Герасимовича.

— Люди идут, не показывать же им пустые стены. Вот взяли из фонда пулемет, чтобы хоть что-то можно было посмотреть. — Заходим в небольшое помещение с экспозицией «Партизанский лагерь» и видим манекены солдат в военной форме.

— Они были в партизанской одежде, которую уже увезли. Пришлось найти современную солдатскую, чтобы создать какую-то композицию. Мы же не можем сказать «сюда идти нельзя», это будет категорически неправильно.

360° панорамы

Для управления панорамой кликните на ней левой кнопкой мышки, и не отпуская ее, медленно двигайте мышку в любом направлении. Для перехода в другую точку панорамы кликайте на белых стрелочках или белых кругах, которые появляются внизу панорамы. Для управления можно также использовать кнопки управления курcором (стрелочки «вверх», «вниз», «вправо», «влево») на клавиатуре. И третий вариант: используйте миниджойстик в левом верхнем углу. Для удобства просмотра перейдите в полноэкранный режим, кликнув левой кнопкой мышки на иконку в правом верхнем углу панорамы.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Новый Музей ВОВ строит автор Национальной библиотеки — Мне выпала честь работать над знанием нового музея. Но этому предшествовало одно событие, — профессор архитектуры рассказал Виктор Крамаренко . Заметим, что Виктор Владимирович – еще и один из авторов минского железнодорожного вокзала. Сегодня, в день 65-летия Музея истории великой отечественной войны, он показал в старом здании музея видеопрезентацию нового музейного комплекса. (читать далее) Хью Лори сходил в Минске в Музей истории Великой отечественной войны и оставил отзыв — Если бы я не знала, что это кинозвезда мировой величины, ни за что не догадалась бы, — говорит Валерия Черкасова , которая провела экскурсию для гостя. — Задавал много вопросов — особенно его интересовало количество погибших людей в концентрационных лагерях. Их названия — Масюковщина, Малый Тростенец — он старался повторять вслед за мной, как будто пытался запомнить. (читать далее)

Новый Музей ВОВ строит автор Национальной библиотеки

— Мне выпала честь работать над знанием нового музея. Но этому предшествовало одно событие, — профессор архитектуры рассказал Виктор Крамаренко.

Заметим, что Виктор Владимирович – еще и один из авторов минского железнодорожного вокзала. Сегодня, в день 65-летия Музея истории великой отечественной войны, он показал в старом здании музея видеопрезентацию нового музейного комплекса. (читать далее)

Хью Лори сходил в Минске в Музей истории Великой отечественной войны и оставил отзыв

— Если бы я не знала, что это кинозвезда мировой величины, ни за что не догадалась бы, — говорит Валерия Черкасова, которая провела экскурсию для гостя. — Задавал много вопросов — особенно его интересовало количество погибших людей в концентрационных лагерях. Их названия — Масюковщина, Малый Тростенец — он старался повторять вслед за мной, как будто пытался запомнить. (читать далее)

Критический взгляд на новый музей Великой Отечественной войны в Минске

Что из себя представляет новый музей Великой Отечественной войны в Минске? Это Диснейленд с танками, «партизанами» и «фашистами»? Или увековечивание того, что сегодня происходит в Беларуси «при Лукашенко»? Или музей «настоящей» войны? Все эти вопросы обсуждаются в дискуссии с участием Алексея Ластовского , Лидии Михеевой и Алексея Браточкина.

Алексей Ластовский, социолог, сотрудник Института «Палітычная сфера», координатор отделения «Новейшая история» Беларусского Коллегиума.

Алексей Браточкин, историк, редактор интернет-журнала «Новая Еўропа», руководитель концентрации «Публичная история» в ECLAB, модератор дискуссии.

Идеология нового музея: немного развлечений, немного национальной идентичности, немного войны?

Алексей Браточкин: Сегодня мы решили обсудить экспозицию в новом здании Музея Великой Отечественной войны в Минске и в целом на ее примере поговорить о музейной культуре и культуре памяти в Беларуси. Мы обсудим несколько вопросов: что такое музей войны, каким он может быть сегодня, насколько критически можно подойти к оценке экспозиции музея ВОВ?

Буквально перед обсуждением я прочитал в книге историка Джерома де Гру «Потребление истории» раздел, в котором говорится о том, как сейчас воспринимаются функции и задачи современных музеев. В 1980–1990-е годы стали активно дебатировать проблему того, что такое музей, что такое музейное дело, и появилась «новая музеология» (new museology). Начался пересмотр роли музея в обществе как социальной институции, и особое внимание в этой «новой музеологии» уделяется сегодня анализу идеологических функций музея и деконструкции репрессивных функций музея. Рассматривается концепт того, что музей часто становится полем битвы идеологии, которая контролируется какой-нибудь элитой. Таким образом, музей определенным образом формирует посетителя и создает какую-то форму репрезентации прошлого. Задача академических исследований, критики музея – это попытка деконструировать то, что происходит с музейным делом. В данном случае у нас такая же задача?

Алексей Ластовский: Мне падаецца, што магчыма пашырыць гістарычную перспектыву, бо па сутнасці гістарычны музей – гэта даўняя справа, якая бярэ свае вытокі ў эпосе Асветніцтва, калі стваралі мегапраекты кшталту Брытанскага музея ў Лондане альбо Капіталійскага музея ў Рыме. Тады гістарычны музей быў скіраваны на адукаваную эліту з вызначаным наборам ведаў пра мінулае, для якога музей быў ілюстрацыяй. У ХІХ стагоддзі паўстае новая звязка – спалучэнне нацыянальнай дзяржавы і музеяў. Музей мусіў выхоўваць новых грамадзян у адпаведным кшталце і таксама даваць базісныя веды пра гісторыю сваёй дзяржавы.

Мне падаецца, што гэтыя дачыненні па-ранейшаму існуюць, як існуюць і нацыянальныя дзяржавы, колькі ні кажуць пра глабалізацыю, працэсы раскладу нацыянальных ідэалогій, пра паўставанне касмапалітычнай ідэнтычнасці. І гэта асабліва актуальна для Беларусі, дзе мы бачым, што сама тэматыка Вялікай Айчыннай вайны непасрэдна звязана з працэсам нацыябудаўніцтва. Таму адпаведна можна таксама глядзець на новы музей у сувязі з гэтай звязкай: наколькі ён працуе на задачы нацыябудаўніцтва. Іншая рэч, што мы як незалежныя даследчыкі можам крытыкаваць закладзеныя ідэалогіі. Але што можа зрабіць музейны супрацоўнік, які там працуе? Відавочна, экспазіцыя музея створана не з арыентацыяй на дэканструкцыю ідэалогіі, а для рэалізацыі адукацыйнай і выхаваўчай функцыі. І любая крытыка мусіць з гэтым суадносіцца.

Трэба дадаць, што ў новай музеялогіі падкрэсліваецца такая рэч, як узрастанне забаўляльнасці музеяў. Чалавек прыходзіць у музей, і яму мусіць быць цікава. Цяпер разбураецца ўнутраная дысцыпліна ранейшых «рэпрэсіўных» часоў, і наведвальніка трэба праводзіць праз нейкі Дыснэйлэнд, дзе яму мусіць быць цікава. І ў ідэале ў выніку такога круізу наведвальнік выходзіць з наборам пэўных ведаў і эмацыйных адчуванняў. Мне падаецца, што ў гэтую рамку нашага аналізу магчыма прывесці і музей Вялікай Айчыннай вайны.

Лидия Михеева: Абсолютно соглашусь с Алексеем, наш музей вписывается в парадигму, которую он описал последней: музей как институция одновременно развлекающая и образовывающая, в которую человек входит для развлечения, и которая якобы больше не репрессивна. По крайней мере, эта репрессивность полностью сглажена и замаскирована развлекательностью. Но у меня парадоксальный вопрос: можно ли назвать этот музей в полной мере историческим? Музей, фокусно посвященный одному событию, и музей исторический — это одно и то же? Татьяна Чижова из «Палітычнай сферы» высказала очень интересный тезис о том, что это не музей Великой отечественной войны, это музей Победы в ней. То есть, что это даже не исторический музей, а идеологический, потому что главным образом он посвящен событию победы в Великой Отечественной войне советского народа и, соответственно, исходя из этого прописывается сама война. Поэтому называть его историческим музеем можно по каким-то формальным, но не по идейным параметрам. И если дальше следовать этой логике, то давайте поговорим о тех обстоятельствах, при которых музей был открыт, как это событие было организовано, как оно было инсценировано. Очевидно, что это был сильный политический жест: Александр Лукашенко открыл музей вместе с Владимиром Путиным. Это было сильное шоу, единый большой «карнавал», совмещавший в себе еще и вечерний (!) военный парад и ночные народные гулянья. И музей должен был стать важным символическим подтверждением того, что все это, то, что сейчас происходит в социальной действительности, легитимировано тем, что было в прошлом: этой нашей совместной великой победой, этим нашим освобождением от фашистских захватчиков.

Если проговорить эту нехитрую логику то, получается, что мы празднуем День Независимости 3-его июля, потому что беларусский народ в составе советского народа освободил свои территории и победил в Великой Отечественной войне, и сейчас продолжает вместе «з братняю Руссю» (как это звучало в гимне БССР) быть наследником той самой Великой победы. И лишь за счет этого, на данный момент беларусская нация является неким единым целым, но, как ни парадоксально, «целое» это, получается, очень зависимо от других наследников СССР, и «главной наследницы» — России. Соответственно, подтверждение этому мы наблюдаем в музее, т. е. там все структурировано так, чтобы нас подвести к этому простому логичному выводу.

Алексей Ластовский: Я хацеў бы яшчэ раз звярнуцца да таго, што казала Ліда, каб зрабіць невялічкую карэкцыю пра момант важнасці адкрыцця музея. Таксама трэба ўлічыць шэраг пераносаў даты адкрыцця, паколькі ўвесь час зацягваўся працэс будаўніцтва і падрыхтоўкі новага музея, і папярэдняя дата, на якую арыентаваліся, фактычна была 9 траўня, што было таксама сімвалічна звязана з пачаткам чэмпіянату свету па хакеі ў Мінску. Калі б адкрыццё адбылося тады, значэнне гэтага акту было б іншым – як дэманстрацыя міжнароднай супольнасці нашага нацыянальнага набытку і гонару. Гэтая дата была больш прынцыповай для сучаснай Беларусі, і можна лічыць паразай страту такой унікальнай магчымасці.

Насколько историчен музей войны?

Алексей Браточкин: Я бы хотел вернуться к вопросу о разнице между музеем как идеологическим проектом и проектом историческим (рефлексивным, критическим), о чем мы говорили. Есть две важные для нашего беларусского контекста особенности. Во-первых, мы не можем в беларусских условиях говорить об автономии исторической науки по отношению к политической власти, к идеологии правящих элит и т. д. Это достаточно важная проблема – хотя почти в каждом беларусском музее есть «научный отдел», музейные работники фактически при этом являются государственными служащими, реализующими определенную идеологию. Во-вторых, надо не забывать, о чем именно идет речь: Великая Отечественная война – это тоже идеологический конструкт, определенная идеологема, появившаяся еще в советскую эпоху, а в сегодняшней Беларуси этот конструкт «Великой Отечественной войны» работает как «религия памяти». Это не историзированное событие, отрефлексированное, с множеством монографий, это в принципе всё еще идеологический конструкт. Совпадение этих двух вещей, в том числе, объясняет специфику беларусского музея Великой Отечественной войны.

Возвращаясь также к вопросу о связи проблемы нациостроительства и музейных экспозиций, упомянутой Алексеем Ластовским, стоит говорить и о том, что в Беларуси существует несколько проектов нации и данный музей – это продукт официального национализма, попытки государства создать определенную модель коллективной идентичности. В общем-то, это заметно и по экспозиции, потому что какие-то вещи там отсутствуют или специфически трактуются.

Что же касается вопроса о том, должен ли развлекать музей, то в данном случае развлечение – это цель или средство? Я это спрашиваю потому, что в Беларуси мы имеем чудесный пример антиисторического entertainment’a — это Линия Сталина, туристический аттракцион, который очень показателен. Например, антрополог Сергей Ушакин однажды говорил в своей статье, оценивая постсоветские приключения с исторической памятью: есть места памяти, а есть места вместо памяти. И в данном случае музей ВОВ – это место памяти или же место вместо памяти? Все-таки хотелось бы понять, это развлекательный аттракцион или всё же что-то другое?

Читайте так же:  Музей золотошвеи в торжке

Лидия Михеева: На мой взгляд, тут можно говорить о попытке создания очень комплексного сооружения, которое универсально и подойдет и для взрослого, и для ребенка, и для бабушки, и для дедушки, и для участника войны, и для тех, кто никогда сам ничего не пытался читать про войну. Интересна и архитектура, интерьеры музея: легкие воздушыне архитектурные конструкции, множество окон, через которые все заполняется светом, а потому там физически приятно находиться, там просторно и нет тягостного духа, который был в прежнем музее ВОВ. В этом смысле, этот музей более человеко-friendly. Но, на мой взгляд, как раз это и плохо.

Потому как если мы будем смотреть на музей как на музей войны, то наверное там должно быть скорее даже где-то и страшно, неприятно. Легкость и воздушность — просто это не совсем соответствует теме музея. Может быть, многие со мной не согласятся, но мне в этой всей идиллии не хватало комнаты страха. В музее очень много военной техники, которая сразу же приманивает к себе мужчин, которые хотят ее потрогать, пощупать. И не только мужчин, но и девушек, как говорит Алексей, желающих пофотографироваться в сексуальных позах на фоне танка. Муляжи, которых там очень много, манят детей, дети лапают этих фашистов-охранников в концлагере или партизан. Партизанские залы вообще оформлены в духе какой-то «лесной сказки». В сене, которое разбросано на деревянных помостах, хочется зарыться и полежать. Хочется пожить в этом всем.

Алексей Ластовский: Лясная ідылія.

Лидия Михеева: Да, лесная идиллия, полесские робинзоны. Партизанские залы очень уютные, и оттого очень хочется уйти в партизаны. И то, что партизанская история знала множество кровавых, бессмысленных, абсурдных и прочих страниц, мягко говоря, по тем прекрасным занимательным залам не очевидно.

Музей — это законченный, удавшийся проект, который в качестве универсального Диснейленда одарит радостным лучезарным счастьем всех, кто добредет до самого высокого зала, Зала Победы.

Думаю, что ветеранам, наверное, сложно с больными ногами взбираться на эти ступеньки, но когда они все же поднимаются к этому куполу, с которого льется солнце с голубого неба, я думаю, они чувствуют возвышенный смысл Победы, из которого изъята вся боль, весь страх, все эмоции, связанные с невероятными усилиями, которыми давалась эта победа и т. д. Возвышенное без примеси других эмоций. Я вспоминаю старый музей, и в этом смысле там тоже был свой entertainment, но при этом там было страшно. Там было «змрочна». Там везде были рубиновые звезды на фоне черного гранита или мрамора, там на первый план выходили артефакты, которые можно было рассмотреть и испугаться, потому что они были подлинные, вещественные и пугающие. Здесь же все эти акценты полностью сгладились, ушли.

Алексей Ластовский: Я б не згадзіўся, што цалкам, бо можна ўзгадаць артэфакты, якія адмыслова вылучаны, напрыклад, костка, што засталася ад салдата, які загінуў пад танкам. Нават вынесеная ў адмысловую інсталяцыю. Толькі яна выпала з кантэксту, і яе цяжка суаднесці с нейкімі рэальнымі абставінамі гэтай гібелі, яна стала нейкім арт-аб’ектам.

Зноў жа, калі казаць пра суадносіны гістарыяграфіі, публічнага дыскурсу і экспазіцыі музея, мы бачым адну неадпаведнасць. Калі ўзяць афіцыйны беларускі публічны дыскурс, то там існуюць дзве галоўныя тэмы, праз якія разглядаецца вайна. Гэта, канечне, гонар за перамогу, але з іншага боку заўжды падкрэсліваецца горыч ад страт, і вайна заўжды ў нашым успрыманні не толькі нейкая ўзнёслая і велічная падзея, але і народная трагедыя. Для рэалізацыі актуальнага праекту новага музея другі аспект быў адсунуты.

Наогул, у 2019 годзе цяжка б было арганізаваць музей, дзе няма інтэрактыўнасці, прыцягвання дзяцей і г. д. Але па-ранейшаму застаецца задача таго, каб музей паказаў трагізм гэтай падзеі, у суаднесенасці з лёсам простых людзей, якія пакутавалі і загінулі на вайне, таму што зноў жа няма ніякага асабістага голасу, мінімалізавана персанальнае сведчанне. Шмат аб’ектаў, якія падпісаныя, шмат фотаздымкаў, але ж сотні, тысячы фотаздымкаў ператвараюцца ў нейкую масу, з якой цяжка ўспрымаць нешта індывідуальнае. Калі глядзець на паход у музей як на нейкую эмацыянальную эпапею, то запраграмаваным фіналам становіцца выхад да купала, з блакітным небам і чырвоным сцягам. Так выбудоўваецца ўзнёсласць, у выніку ўсё светла і прыгожа, а дадатковым таму доказам служаць фотаздымкі, як цяпер жыве Беларусь, як плённа працуе наш Прэзідэнт на патрэбы краіны.

Алексей Браточкин: А также силовые структуры.

Алексей Ластовский: Так, натуральна. Але выбудоўванне эмацыйнай сувязі з жахам ваенных падзей, з трагедыяй беларускіх вёсак і Халакосту, не дапрацаванае ў музеі, не даведзенае да нейкага лагічнага завяршэння.

Что «скрывает» и что «показывает» экспозиция нового музея?

Алексей Браточкин: Я хотел бы еще вернуться к вопросу о том, как вообще можно показывать историю войны, саму войну. Война – это коллективная травма, эта такая большая и комплексная проблема. В старой экспозиции, как мы уже сказали, страх был центральной эмоцией, в новой – восхищение Победой, но при этом отсутствует представление о многих аспектах случившегося. Каким должен быть сегодня нарратив о войне, на ваш взгляд?

Алексей Ластовский: Я магу дадаць адзін канкрэтны выпадак, а менавіта нацыянальны музей Другой сусветнай вайны, які зроблены ў ЗША, ён знаходзіцца ў горадзе Новы Арлеан. Мяне ўразіла, што ён пабудаваны на зусім іншых прынцыпах, чым тыя, на якіх будуюцца музеі ў Беларусі, ці то гістарычны, ці то Вялікай Айчыннай вайны. Па сутнасці, ён засноўваецца на двух прынцыпах. Па-першае, чалавек, які прыходзіць у музей, вельмі мала ведае пра вайну, і яму мусяць быць максімальна даступна і ясна патлумачаныя нейкія рэчы. Тут зноў жа мы заўважаем, што калі прыйсці ў наш новы музей Вялікай Айчыннай вайны і нічога не ведаць пра вайну, то вельмі цяжка скласці нейкае цэласнае ўяўленне пра тое, што адбывалася, таму што маем перад сабою набор фрагментаў, збор нейкай інфармацыі, якую вельмі цяжка скласці ў нейкую паслядоўную карціну.

Калі ўлічваць, што цяпер людзі ўсё менш і менш чытаюць кніжкі, чэрпаюць ужо фармаваную інфармацыю ў інтэрнэце, то музей мусіць зноў стаць стваральнікам нейкага наратыву, які б мог даступна і канкрэтна патлумачыць, што адбывалася. Іншая рэч, што мяне ўразіла ў гэтым музеі ў Новым Арлеане – ён быў пабудаваны не паводле прынцыпу збору артэфактаў, нейкіх канкрэтных рэчаў гістарычнага мінулага. Істотней перадаць нейкі ўнутраны досвед тых людзей, якія прайшлі праз вайну, і адпаведна там было шмат запісаў інтэрв’ю, мноства экранаў, дзе ветэраны або тыя, хто прайшоў праз вайну, дзяліліся сваім досведам. І сапраўды гэта мае наўпростае маральнае ўздзеянне. Гэтага сапраўды не хапае ў нашым варыянце стварэння музея. Чаму жывыя сведчанні не лічацца той практыкай, якая можа быць уведзена ў музейную прастору? Зараз у Беларусі разгортваюцца вусна-гістарычныя даследаванні. Адбываецца шмат экспедыцый у беларускія вёскі, якія складаюцца з успамінаў пра вайну тых людзей, якія перажылі часы акупацыі. Не трэба нават праводзіць спецыяльнае даследаванне, бо ўжо ёсць запісы інтэрв’ю і відэазапісы, бяры і задзейнічай, яны ўжо кантэкстуалізаваныя. Тым не менш, гэты пласт адмыслова адсутнічае ў музеі. Там няма жывых людзей, затое ёсць пластмасавыя фігуркі, падобныя на монстраў.

Лидия Михеева: Мне кажется, что у меня есть ответ или по крайней мере половина ответа на вопрос, почему экспозиция не укладывается в нарратив. Возможно, как раз потому, что в наших музеях всегда есть такая фигура как ведущий экскурсию. Экскурсовод, у которого есть определенный текст, который он знает наизусть, и проводя людей через залы, он его заученно рассказывает. Мне кажется, что проблема состоит в наличии этого подразумеваемого авторитарного голоса истины, который и призван связать воедино все, что экспонируется в музее, т.е. экскурсовода с идеально правильным текстом, который он рассказывает и школьникам, и министрам, и воинам-афганцам – для всех он один, эталонный текст. На мой взгляд, это связано с отсутствием доверия к человеку, который приходит в музей, который якобы неспособен сам сделать выводы, и уж тем более взаимодействовать с музейной средой. Не просто включить какую-нибудь интерактивную карту и потыкать в нее пальцем, как у себя на смартфоне, а комплексно воспользоваться аудиовизуальными средствами – посмотреть фильм, какое-то интервью записанное, например, а не просто зрительно насладиться тем, как что-нибудь пылает или сверкает, красиво переливается и так далее. Музей не подразумевает и не создает такого рода зрителя. Зритель сам не появится, если его не создавать, если не давать ему возможности, чтобы он сам приходил и взаимодействовал. В нашем музее такие возможности для взаимодействия есть, но они как раз связаны с таким привычным пассивным визуальным потреблением: кликнуть, нажать, чтобы вылезла какая-нибудь визуальная картинка. А более сложного взаимодействия нет.

Алексей Ластовский: Але ж там яшчэ была гульня «Меткий стрелок», настолькі складаная, што мы і не зразумелі, як у яе гуляць.

Лидия Михеева: Опять же, это игра. Еще там был очень примечательный очищающий огонь, который падал с потолка в одном зале.

Алексей Ластовский: Гэта было пры ўваходзе ў зал, які прысвечаны акупацыйнаму перыяду.

Лидия Михеева: Печалит, что интерактивные сложные технические вещи, на которые, очевидно, потрачены очень большие денежные средства, использованы главным образом для развлечения, а не для того, для чего они реально могли были быть использованы.

Алексей Браточкин: Эти все интерактивные сложные технические штуки использованы для развлечения, а не для того, для чего они реально могли были быть использованы?

Алексей Ластовский: Ну вось з агнём я не пагаджуся, бо сама ідэя нядрэнная. Заходзіш у залю, прысвечаную трагедыі спаленых вёсак, сімвалічна праходзіш праз агонь і вынікам мусіць быць катарсіс. Але недастаткова рэалізаваць тэхналагічную рэч у спадзяванні на тое, што ўсё спрацуе аўтаматычна. Хоць нам таксама не варта скочвацца ў агульную крытыку і казаць, што ўсё дрэнна, бо праца з новымі тэхналогіямі і візуальнасцю часткова была рэалізавана. Тая ж інтэрактыўная магчымасць прагляду старых кінахронік. Але пераважна можна бачыць выкідванне грошай на паветра.

Алексей Браточкин: Мы некоторым образом пришли к выводу, что нарратив фактически невозможен, его даже нет как такового в новом музее, он рассыпается на фрагменты. Но я как раз хочу задать вопрос, возможен ли этот нарратив (хотя бы в образовательных целях) в условиях того, что все-таки сама война историзирована в Беларуси очень специфически, например, глядя на экспозицию, ты сразу понимаешь, о чем там не говорится или что «нейтрализовано».

Любому, кто хоть немного следит за тем, что происходит в беларусской или небеларусской историографии, понятно, что какие-то вещи в экспозиции музея не обсуждаются или скорее даже вытеснены из пространства музея. Вот вы на что обратили внимание в этом смысле? Я, например, обратил внимание на то, как подается весь начальный период войны и предвоенная ситуация. Экспозиция начинается с Версальского мира, потом в Германии появляется нацизм, и одновременно мы не видим анализа того, что происходило внутри СССР, в те же 1930-е годы. События, связанные с подписанием пакта Молотова–Риббентропа, поданы достаточно привычно, история того, что происходило вокруг и внутри Западной Беларуси после начала ее советизации не освещается достаточно и так далее.

Алексей Ластовский: Даваенны савецкі лад жыцця падаецца ў ідэалізаваным выглядзе як шчаслівае жыццё ў дабрабыце, што падмацоўваецца прапагандысцкай кінахронікай. Але хто ў нас займаецца прафесійна тэмай рэпрэсій ці наогул 1930-мі гадамі? Гэта толькі адзінкі, дый тое пераважна выцесненыя з афіцыйнай гістарычнай навукі. Пры тых раскладах, якія зараз пануюць у Беларусі, дарэмна чакаць, што ў музеі будуць згаданыя сталінскія рэпрэсіі альбо ўсе супярэчнасці інтэрпрэтацыі 1939 года, бо афіцыйна ўсе гэтыя тэмы хутчэй існуюць у рэжыме замоўчвання.

Алексей Браточкин: Давайте попробуем перечислить эти темы, которые могли бы быть рассмотрены. Мы уже начали говорить о том, что можно было бы более разнообразно подать какие-то отдельные эпизоды, в частности начальные этапы войны или слишком быстрое развертывание боевых действий со всеми вытекающими трагическими последствиями.

Алексей Ластовский: Патрэбна пачынаць з 1939 года, менавіта з тых нямецка-савецкіх дамоў, як гэта адбілася на Беларусі, бо пакуль мы бачым толькі парадную карцінку, як радасна мясцовае насельніцтва сустракае вызваленне Заходняй Беларусі.

Але ж сама сітуацыя была значна больш комплекснай і складанай. Мы бачым пастаяннае абвінавачванне нямецкага боку ў агрэсіі, што ў прынцыпе справядліва, але чамусьці ў абсалютна падобнай сітуацыі, напрыклад савецка-фінскай вайны, савецкі бок выглядае не агрэсарам. Усе супярэчлівыя моманты зводзяцца ў цень.

Алексей Браточкин: Меня еще интересует освещение нацистской политики и повседневной жизни на оккупированной территории в период Второй мировой войны. Была же определенная дифференциация нацистской политики на Западе и Востоке Беларуси, каким образом эта ситуация отличалась, например, если мы говорим в том числе о партизанском движении?

Алексей Ластовский: На тэрыторыі Беларусі было некалькі акупацыйных зон, і ўмовы адрозніваліся.

Алексей Браточкин: Да, но дело в том, что была специфика отношения населения, например, в Западной Беларуси и на Востоке.

Алексей Ластовский: Такія рэчы магчыма было прапісаць толькі праз нейкія асабістыя галасы. Калі б людзі расказвалі, што для іх значыў прыход немцаў, тады б можна было прыўзняць гэтыя пытанні. І, напэўна, таму такіх галасоў няма, бо яны б перашкодзілі таму кананічнаму вобразу вайны, які быў сфармаваны ў савецкія часы і які аднаўляецца ў новым музеі.

Лидия Михеева: Мне показалось, что трагедия еврейского народа специально не выделена среди трагедии беларусского народа на оккупированной территории. Я не уверена на 100%, что там употребляется слово «Холокост», оно не бросилось мне в глаза.

Алексей Браточкин: Оно употребляется в одном месте. Но не употребляется как одна большая надпись, которая поясняет, что происходит. Однако на интерактивном экране, который висит, есть перечисление событий, и в том числе указано слово «Холокост». И если ты кликаешь на слово «Холокост», то получаешь фотографии людей без подписей.

Алексей Ластовский: Яны падпісаны «Прадмет 16», «Прадмет 17».

Алексей Браточкин: Да, но мы не знаем, что это такое, каковы личные истории? Являются ли они жертвами, или о чем идет речь? И возвращаясь все-таки к повседневности, к тому, что происходило на оккупированной территории, одна из очень хороших монографий, связанная с описанием жизни на оккупированной территории, написана все-таки немецким исследователем. Бернардом Кьяри.

Алексей Ластовский: Ну так, але ў гэтым няма нічога дзіўнага.

Алексей Браточкин: Это тоже очень показательно. Когда-то историк Ирина Щербакова описывала, как в Советском Союзе менялась память о войне на протяжении периода после войны и до 1990-х годов. Она говорила о ряде тем, которые фактически были элиминированы, изъяты из общественной жизни, в частности женский опыт войны, опыт остарбайтеров, то есть таких моменты, которые мало освещались. Я думаю, что здесь мы сталкиваемся с тем же самым, мы не видим определенную градацию того, что происходило, дифференциацию, и появляется этот абстрактный образ населения на оккупированных территориях. И если говорить о том, кого убивали немцы, о категории жертв, мы вот говорили о жертвах Холокоста, и, например, коммунисты тоже были определенной категорией жертв, и если в советскую эпоху об этом как-то больше говорили, то сейчас то, что немцы убивали коммунистов, как-то изъято из экспозиции.

Читайте так же:  Музеи в ногинском районе

Алексей Ластовский: Ідэалагічныя падзелы зашкодзілі б стварэнню гамагеннага вобразу беларускага народа, якія сцірае ўсе магчымыя адрозненні.

Алексей Браточкин: Такой лубочный образ, судя по диораме, в которой показана трагедия войны и «представлено» все беларусское общество тех лет.

Лидия Михеева: Там есть попытка изобразить срез социальных слоев: если не ошибаюсь, еврей (может быть лавочник, коммерсант, судя по одежде), крестьянские дети в вышиванках, сельский учитель – какие-то такие типажи, которых, всех вместе, застала война.

Алексей Ластовский: Калі ўсё ж такі вярнуцца да залі, прысвечанай тэме канцэнтрацыйных лагераў, шмат увагі надаецца савецкім ваеннапалонным. Але зноў жа ў адпаведнасці з савецкай рыторыкай, калі мова ідзе пра канцлагеры на тэрыторыі Беларусі, то тэму габрэяў абмінаюць, затое для Халакосту выдзелены адмысловы куточак. Калі ўзгадаць пачатковую рамку паскоранасці тэмпаў стварэння музея, то падазраю, што куточак пра Халакост ствараўся ў самы апошні момант. Як тэма не такая «істотная», не такая «важная» для Беларусі, яна мусіць быць, але адпрацуем яе , калі зачынім больш важныя аб’екты. У згаданым інтэрактыўным экране ёсць адмысловая рубрыка пра Трасцянец, але яна практычна нічым не запоўненая, і даведацца нейкую інфармацыю пра гэты лагер немагчыма.

Алексей Браточкин: Но вообще еще идет речь о подборе экспонатов. В рамках тематики Холокоста показывается документальный фильм о варшавском гетто. И не совсем понятно, что этот фильм демонстрирует относительно нашего контекста? Мы просто смотрим фильм, и в общем-то должны просто экстраполировать то, что происходило в Польше, на Беларусь,.

Алексей Ластовский: Тэма Халакосту ў Беларусі ўжо стала распрацоўваецца, ёсць корпус даследаванняў, на якія пры жаданні можна абапірацца. Дакладна фотаздымкі можна было б знайсці і даць ім адэкватныя тлумачэнні, каб актуалізаваць, што гэта трагедыя адбывалася і на беларускіх землях.

Алексей Браточкин: К тому же есть Музей истории беларусских евреев, такая фактически частная инициатива, поддержанная еврейскими общественными организациями. Вполне можно было какие-то экспонаты использовать, тем более, что у нас нет государственного музея, связанного с событиями Холокоста. Официальная цифра жертв войны в новом музее там дается в количестве 2 миллиона 357 тысяч человек, а мы помним, что значительная часть – это убитые евреи, цифры, правда, исследователями до сих пор точно не выяснены, от 500 тысяч до миллиона жертв.

Лидия Михеева: Есть еще тема минского подполья.

Алексей Браточкин: Да, тоже. Достаточно критично рассматривается в последнее время и в общем-то вызывала достаточно много споров.

Лидия Михеева: Очень консервативная экспозиция посвящена этой теме. Маленькая комнатка, которая изображает быт подпольщиков. Уютная лампа с абажуром, венские стулья вокруг стола, покрытого красивой скатертью, теплый желтый свет. Как в музее РСДРП: хочется побыть заговорщиком, подпольщиком, это кажется таким милым. Витрины с артефактами, документами. И несколько информационных табло, на которых можно полистать фотографии, они подписаны. Там много женщин-подпольщиц, но несмотря на то, что там в принципе все атрибутировано, информация подана очень скупо. Нарратив не складывается, просто фотографии и сведения о том, при каких обстоятельствах человек погиб. Еще одна интерактивная карта, где просто помечены точки Минска, где минское подполье проводило свои операции. Привела ли деятельность минского подполья к каким-то позитивным, и к каким конкретно позитивным эффектам? Убийство Кубе, обстоятельства убийства Кубе, там немножечко освещены на витрине с артефактами, но это серьезная проблема: до сих пор остается вопрос оценки деятельности минского подполья, влияния московского центра на деятельность минского подполья, которое там, конечно, не обозначено.

Алексей Браточкин: Но вообще возвращаясь к тематике партизанской войны, есть исследования, показывающие то, что называется специфической безжалостностью партизанской войны, потому что если регулярная армия прикрывала собой мирное население, то партизаны как раз прятались «внутри» этого мирного населения. И многие акции партизан были поводом для карательных экспедиций, которые приводили к достаточно большим потерям мирного населения. В последнее время об этом тоже много говорят.

Нужен ли нам «музей Победы»?

Алексей Ластовский: Беларускі выпадак не ўнікальны. Поўнамаштабная партызанская вайна – па сутнасці, гэта адна з самых жорсткіх форм вайны. Калі ўзгадаць нейкія класічныя выпадкі – гэта іспанская партызанская вайна супраць Напалеона, якая была вельмі жорсткай і крывавай. Калі ў нас быў моцны партызанскі рух, то аўтаматычна гэта вядзе да шматлікіх кантраверсійных аспектаў, звязаных з суадносінамі партызанаў, мясцовага насельніцтва, калабарантаў і акупацыйных уладаў. Але зноў жа, я не ўпэўнены, што музей мусіў стаць месцам дэканструкцыі афіцыйных гістарычных наратываў. Прынамсі, наш музей дакладна не ствараўся для такіх мэтаў. Мусіць прайсці нейкі час, пакуль гістарычныя даследаванні ўвальюцца ў публічную памяць. Галоўнай прэтэнзіяй, якая можа быць прад’яўленая зараз, што сам трагізм вайны для жыхароў Беларусі музей не перадае належным чынам. А гэта магчыма было б зрабіць.

Алексей Браточкин: Я недавно читал очень интересную дискуссию, в которой упоминался фильм Климова «Иди и смотри», и говорилось о том, что этот фильм был абсолютно перпендикулярен тому, что говорилось в Советском Союзе о войне, потому что этот фильм не о победе в войне, а о том, что победа вообще невозможна, и война – это такой эпизод, который приводит к совершенно страшным вещам. И если говорить о роли музея, у меня остается этот вопрос – что мы показываем?

Лидия Михеева: Мне кажется, что идейно, идеологически такой конструкт, как «Музей победы» — просто антигуманистичен, потому что он несет в себе такую предпосылку, что война может или должна повториться, если «будет нужно». Грубо говоря, в таком случае война – это это неизбежное продолжение политики другими средствами, воевать – нужно, можно. Главное – побеждать. Парадоксальным образом об этом говорит и последний зал о более поздних войнах, в которых участвовали беларусы.

Алексей Ластовский: А што тут антыгуманістычнага? Чалавек заўжды ў гісторыі ваюе.

Лидия Михеева: У нас с Алексеем просто разные, несводимые к компромиссу позиции. Моя позиция состоит в том, что музей войны должен быть антимилитаристским и гуманистичным. И даже советский музей хранил этот гуманистический пафос, пугая ужасами войны: мир никогда больше не будет прежним после тех преступлений против человека, которые были совершены, например, в концлагерях во время Второй мировой войны. Они просто что-то перевернули в человеческой истории, раз и навсегда. Следовательно, и музей должен снова и снова предупреждать: «это никогда не должно повториться».

Алексей Браточкин: Такой контрмузей. Я вернусь к тому, что это «Музей Победы». Последний зал, например, называется «Наследники великой Победы».

Алексей Ластовский: Не, перадапошні.

Алексей Браточкин: Предпоследний, хорошо. Но там один стенд посвящен афганской войне 1979–1989 гг. Как раз войне, где мы были никакими не победителями, войне, которая знаменовала собой события, как бы «украсившие» собой позднесоветскую эпоху и все процессы, которые там были. Как раз эта война была достаточно бессмысленной. И самое интересное, что на сайте Музея, где описывается этот зал и говорится об этой войне, отмечается, что были жертвы и что это очень трагично, но контекст войны полностью отсутствует, т.е. почему она началась, почему она длилась, почему она закончилась, как к этому относились в обществе и т.д. Там есть такая очень интересная фраза, что «мы жертвы политиков». Для меня это интересный момент, что после победы во Второй мировой войне мы имеем еще одну войну, в которой участвует также Беларусь, память о которой мало того, что не очень циркулирует в беларусском обществе, но сообщества памяти и социальные группы, имеющие к ней отношение, вытеснены вообще на периферию.

Алексей Ластовский: Сітуацыя больш складаная, таму што мы бачым вельмі цікавы выпадак сімвалічнай генеалогіі для афганцаў. Патлумачу, для іх было важна надаць каштоўнасць і значнасць свайму досведу (удзелу ў бессэнсоўнай вайне), і для іх такой магчымасцю стала звязаць сваю ідэнтычнасць з Вялікай Айчыннай вайной. Тая ж самая Лінія Сталіна паўстала як ініцыятыва арганізацыі афганцаў. З іншага боку можна заўважыць, што сярод «законных» спадкаемцаў Перамогі апынуліся такія арганізацыі і людзі, якія маюць яшчэ больш сумнеўную сувязь з Другой сусветнай вайной.

Лидия Михеева: Хотела бы поделиться обобщающим впечатлением, которое оставляет музей: по тому, как все в нем устроено, можно сказать, что мы уже достаточно далеко отошли от реальности тех военных событий. Осталось очень мало живых свидетелей этих событий, мы уже не может услышать голоса людей, которые были реальными авторитетами, прошедшими войну – Адамовича, Быкова. Людей, которые могли сказать – ребята, было так-то и так-то. Мы то -видели, мы можем рассказать о войне правдиво, без прикрас.
Теперь, когда этих голосов нет, наступило время для муляжей и интерактивных игрушек. Можно живописать мирное небо над головой в тех формах, которые идейно соответствуют действующей политической конъюнктуре, и отлетать в идеологические дали.

Алексей Ластовский: У мяне таксама тады апошні каментар, па тэме, якая мяне хвалюе, а менавіта моўнаму пытанню.

Заўважна, што музей стаў значна больш русіфікаваны. Ёсць агульная арыентацыя, што музей мусіць быць як мінімум дзвюхмоўны, часам сустракаем надпісы і на англійскай мове, гэта стандартная практыка. Але калі па тэхнічных прычынах робіцца выбар на карысць адной мовы, то гэта заўжды руская мова. Нават у інсталяцыі з назвамі спаленых вёсак яны падаюцца на рускай мове – што цяжка ўявіць нават у часы БССР (згадайце той жа хатынскі комплекс). Гэта стратэгія мінімальнага супраціву, каб як мага хутчэй, каб як мага танней нешта рэалізаваць, і цалкам ігнаруючы такі важны момант для нацыянальнай рэпрэзентацыі, як мова. Крыўдна.

Фотографии Лидии Михеевой.

Благодарим Анну Селезневу за помощь в расшифровке дискуссии.

Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов.

Новый музей Великой Отечественной войны в Минске принимает первых посетителей

Новости Беларуси. История войны – вживую. Новый музей Великой Отечественной принимает первых посетителей. Исторический объект открыли накануне. 3 июля минчане начали знакомится с экспонатами.

Площадь выставочных залов составляет 4 квадратных километра. А их хронологическая экспозиция охватывает период с 1920 по 1950 годы.

Это период начала войны, годы оккупации, освобождения и государственного строительства.

В каждом зале – электронное табло с информацией на конкретную тему. Кроме этого – 3D-проекции и интерактивные декорации, сообщили в программе Новости «24 часа» на СТВ.

Михаил Шашков, ветеран Великой Отечественной войны:
Это величайшее сооружение это память о войне чтобы каждый знал, какая это была жестокая война не на жизнь, а на смерть, но мы выдержали, победили. И сейчас у нас Минск красавец.

Посетители музея (дети):
— Мне понравилось оружие, пулеметы. Много танков самолеты были.
— Я увидел самолет и хочу стать летчиком.

Рой Фейн в музее Второй мировой впервые. По-крайней мере, белорусском. В Беларусь турист приехал из Голландии, специально к 3 июля. Говорит, таких экспозиций на его родине нет. Чтобы всё сразу: и много, и достоверно – о войне.

Рой фан Фейн, турист (Нидерланды):
Это очень большой музей в центре города. И очень современный. Мне понравился зал о битве за Минск, потому что все обычно, если говорят о войне, думают о дне победы. Или, скажем, Сталинградской битве. Но битва за ваш город была одной из самых основных. Немецкая армия здесь была уничтожена окончательно. Фашисты потеряли 3 тысячи солдат за неделю. Для меня очень важно быть здесь сегодня.

А эти парни в экспозиционных залах с профессиональным интересом. Студенты-историки не скрывают — поражены. И количеством, и качеством экспонатов. Оценить их приехали из Витебска. Осматривают самоходки.

Евгений Захаров:
Музей рассчитан не на одноразовое посещение. Это самое главное. Можно приходить несколько раз и каждый раз можно видеть что-то новое. Чего не хватает в той же Прибалтике, в Европе. Не во всех музеях это есть.

3D проекции в музее действительно поражают. На одной из них – названия сожженых белорусских деревень. Самых крупных из почти десяти тысяч. О них можно прочитать и в электронном табло. Такие стоят практически в каждом зале. Так что о прошлом здесь показывают по-современному.

Тому, как Минск отстраивали заново, посвящен целый зал. Здесь и плакаты, которые призывали всех жителей поскорее избавиться даже от ощущения немцев на белорусской земле. И предметы быта — уже то, что было создано после войны. Простые вещи, цену которых нынешнему поколению понять еще предстоит.

Юрий Митюрев:
Вчера увидел по телевизору, что его открыли. Хотел показать, что наши деды как воевали, как сражались за нашу родину, чтобы поняли, что это завоевано очень большой ценой.

Валентина Захарова, смотритель Белорусского государственного музея истории Великой Отечественной войны:
Народ сегодня приходит с удовольствием в большом количестве, мы даже не ожидали этого. Очень много приходят семей с детьми, особенно с маленькими.

Всего в новом здании 8 000 экспонатов.

От солдатских ложек до военных истребителей. Все они оригинальные. Некоторым скоро исполнится 100 лет. Экскурсии, если нужно, проведут и для взрослых и отдельно для детей.

Музей Великой Отечественной будет работать все выходные в штатном режиме

Виртуальная экскурсия в новый музей войны TUT

24 апреля глава государства заложил капсулу с посланием потомкам в символический фундамент нового здания музея — гранитный элемент, который будет храниться там в качестве экспоната. Уже известно, что первых посетителей музей примет в 2019 году, а его площадь составит 15 тысяч квадратных метров.

Каким будет новый музей? Что лежит в основе идеи нового здания, что разместится у стелы «Минск — город-герой»? В самом ли деле архитектурное решение объекта признано лучшим в Европе? Какие экспонаты увидят свет в обновленной экспозиции? Чем будут удивлять своих посетителей самые военные музейщики страны? Об этом и не только пользователям TUT.BY рассказали Сергей Азаронок, директор музея, Виктор Крамаренко, архитектор нового здания и Галина Бабусенко, ученый секретарь музея.

Мы искренне рады, что строительству нового музея уже дан старт, поздравляем вас с этим событием. Сами рады?

Сергей Азаронок (С.А.): Безусловно, шестьдесят кубометров бетона уже залито. Глава государства заложил капсулу с посланием потомкам в фундамент, и этим был дан старт мощнейшей кампании.

Очень символично, что это событие состоялось в год 65-летия Великой Победы. А в день закладки фундамента мы вспомнили события тех военных лет, когда в 1943-м году наша белорусская земля фактически горела под фашистским гнетом, партизаны с оружием в руках отстаивали независимость нашей страны, фронт приближался к нашей многострадальной республике, тогда руководители ЦК компартии республики, уже понимая, что победа будет за нами, приняли решение о создании музея.

В дымящихся развалинах города Минска, в одном из немногих сохранившихся зданий на площади Свободы 22 октября 1944 года и открыл свои двери музей. Уже на тот момент в его фондах насчитывалось более десяти тысяч экспонатов. Тогда мы, белорусы, создали первый в мире музей той страшной войны.

И в этот сложный в экономическом отношении год для всего мира, ведь кризис-то еще не ушел, глава государства принимает решение создать новый музей, гораздо больший по размерам, где будут новые залы и новая экспозиция, ведь старая, при всем ее великолепии, имеет сорокалетний возраст.

Безусловно, она очень хороша, работает, но уже в некоторой степени не соответствует современным требованиям. И мы понимаем, что уже необходимы новые подходы в изложении информации, чтобы посетители, а особенно молодежь, посещая наш музей, чувствовали интерес к теме.

Глава государства присутствовал у вас на субботнике. Как все прошло?

С.А.: Прекрасно, план был выполнен. Я сам работал во второй группе, и мы настолько активно взялись, что необходимый объем работ выполнили уже до обеда. Поработали хорошо.

Читайте так же:  Музей туалетов в сеуле

Скажите, правда, что музей откроется в 2019 году?

С.А.: Да. Если не сорвется наш жестчайший план-график, то за два года строители построят и сдадут объект, а мы еще год сверх этих двух будем строить экспозицию в музее. Но, безусловно, работа началась еще задолго до этого. Для специалистов есть где развернуть экспозицию современного уровня — территория более трех тысяч квадратных метров.

Аналогов нашего музея нет. Дело в том, что за последние пять-десять лет музеи военной тематики в мире никто не строил. Да, создавались художественные музеи, музеи природы, экологии, но это всё не то. Здесь необходимо совместить всё — от музейного предмета до выхода на всю экспозицию.

Это огромная практическая и титаническая научная задача, решение которой станет прорывом в музейном деле нашей республики. И мы уже готовы предложить это решение.

На Всероссийском музейном фестивале «Интермузей-2010» в Москве мы собираемся провести III Международную конференцию, к которой хотим привлечь всё музейное сообщество, все представленные музеи к новому проекту белорусского государственного музея истории Великой Отечественной войны. В Москве открывается выставка «Парад Победы», созданная совместно с Государственным историческим музеем, украинским Национальным музеем истории Великой Отечественной войны и Центральным музеем Вооруженных сил Российской Федерации.

Я так понимаю, что концепция нового музея уже есть…

Галина Бабусенко (Г.Б.): Концепция есть, она уже обсуждена.

Музей — достаточно консервативная организация, поэтому в основу концепции положено то, что было у нас на протяжении шестидесяти пяти лет, — отражение подвига белорусского народа в Великой Отечественной и Второй мировой войне. В обновленной экспозиции мы хотим использовать новые технологии для привлечения молодежи: уже растет третье послевоенное поколение, и чем дальше уходит вглубь история войны, тем меньше интереса у молодежи к этому периоду истории. И прежде всего, мы стремимся к тому, чтобы заинтересовать молодежь. Сам музей станет намного привлекательнее: это будет необычное по архитектурному строению здание, где будут использованы символические образы Великой Отечественной войны.

Мы бы очень хотели, чтобы и молодежь, и все посетители нашего музея смогли окунуться в атмосферу Великой Отечественной, чтобы они прочувствовали душой и сердцем, что это такое — война и что испытал наш народ. Одно дело, когда люди видят просто фотографии, отдельные экспонаты, и совсем другое — сама атмосфера войны. Это будет своего рода интерактив.
Мы очень гордимся партизанским движением во время войны: кто бы что ни говорил, но тем не менее, триста семьдесят тысяч партизан — это была огромная сила. Они многое сделали для того, чтобы приблизить победу. Мы бы очень хотели, чтобы наши посетители, и прежде всего юные, смогли пройти по партизанским тропам, увидеть партизанское оружие.

Партизанские коллекции являются гордостью нашего музея. Они появились у нас еще в 1944 году. Партизаны за один год, с 1943 по 1944, смогли собрать десять тысяч экспонатов. Это и рукописные журналы, и оружие, благодаря которым мы получили Международную категорию №1, которая уже сегодня дает нам право называться национальным музеем.

Для создания этой самой военной атмосферы мы продумали целую драматургию по оформлению наших экспозиций, что уже само по себе является новшеством. Обычно драматургия или сценарий пишется для очень сложных экспозиций. В какой бы музей я ни обращалась, нигде и никто ничего подобного не писал. Нам впервые пришлось столкнуться с подобным.

Есть у нас предложение и от специалистов, которые могли бы создать в музее эту самую атмосферу войны, звуковые эффекты: шумы падающей бомбы, свист пуль. Хотелось бы использовать и лазерные эффекты, и технологии 3D, 5D для того, чтобы у нас были реалистичные сцены из времен войны. Могу сказать, что в новом музее будет электронное наполнение, и довольно-таки серьезное, потому что огромное количество фондов, фондовых материалов при сегодняшней экспозиции, насчитывающей десять тысяч экспонатов, размещены на трех этажах — это достаточно большая площадь. Нам хотелось бы, чтобы любой наш посетитель, будь то ветеран Великой Отечественной, гость из зарубежного государства или обычный минчанин, могли получить здесь любую информацию.
В музее будет два выставочных зала с использованием мобильного оборудования, где будет возможность даже двигать стены и потолки, чтобы они могли соответствовать тем музейным экспонатам, которые будут на этих выставках. Сами залы будут больше по площади и современнее по внешнему виду.

С.А.: Залы, которые будут раскрывать тематику партизанского и фронтового движения, будут занимать площадь четыреста и более квадратных метров. Это уже серьезные размеры, и посетитель, идя по музею, будет фактически идти по дороге войны. Тяжелая техника, где-то разбитая, где-то — образцы в танков в натуральную величину, где-то — шум летящих самолетов. Посетитель, идя по той самой дороге войны, с головой окунется в трагическую атмосферу и постепенно «дойдет до Берлина» — войдет в зал Победы.

Работы предстоит еще много. Для того чтобы ввести в работу инфокиоски, необходимо будет ввести в электронный каталог информацию о ста сорока тысячах наших предметов, добавить их в информационную базу, которой также смогут пользоваться посетители. Этой работой профессиональный коллектив сотрудников музея занимается сейчас.

Также у посетителей появится возможность заходить в сами фонды, так как в музее будут открытые фонды — одновременно как хранение, так и экспонирование наших предметов. Это и рукописные журналы, и самодельное партизанское оружие, другие предметы — всё это будет в открытом доступе. Такого у нас пока еще ни в одном музее республики нет, а если и есть, то только в качестве временных выставок. Мы же закладываем это в принцип постоянной работы. А через инфокиоск посетители смогут получить информацию не только о фондовых материалах, но также зайти, например, в каталог музея Вооруженных сил Российской Федерации. Благодаря сети Интернет, можно будет зайти и в базу Подольского архива, полистать, например, личное дело своего прадеда. То есть будет возможность найти информацию в огромной общей базе данных.

На сегодня у нас уже есть договоры о сотрудничестве с крупнейшими военно-историческими музеями СНГ и всего постсоветского пространства. Заключен также договор с Музеем народного восстания в Словакии. Сотрудничаем с двумя музеями из Германии, с музеем во Франции. И это только начало…

Сейчас вы готовитесь к переезду?

С.А.: Да, и очень активно. На сегодняшний день мы уже подготовили для переезда всю фанерную тару — коробки, готовим картонную тару, упаковочный материал. В ближайшее время планируем провести также несколько учений, по которым каждый научный сотрудник будет знать во время переезда, куда он идет, какой предмет получает, как идет обобщение, опечатывание, транспортировка коллекции, за которую он отвечает, и т.д. Это очень ответственный период, и он необходим, для того чтобы предметы из наших фондов — гордость ветеранов — были благополучно доставлены в свое новое жилище.

Кстати, о ветеранах: они очень переживают по поводу решения одного вопроса. На связи со студией партизан Леонид Иванович Артишевский, который подробно расскажет, чем так обеспокоены наши герои.

Как мы все поняли из разговора, ветераны просят руководство страны присвоить музею истории ВОВ звание «национальный». Почему это так важно?

Г.Б.: Ветераны и их семьи — самые большие друзья нашего музея. Без них, наверное, музея и не было бы, потому что еще с момента создания, с 1944 года, они несли в него все самое дорогое, что у них оставалось. Мы им очень благодарны и, конечно, делаем все, чтобы ветераны чувствовали себя в музее как дома. Многие из них говорят, что музей — это второй дом.

Когда ветераны узнали, что для музея строится новое здание, они буквально забросали нас вопросами, звонили, приходили и очень радовались вместе с нами. Ветераны очень хотят дожить до момента открытия: их осталось так мало, и с каждым годом становится всё меньше и меньше.

Может, поэтому они так спешат внести и свою лепту в то, чтобы наш музей оставался на достойном уровне. Так что ветераны для нас являются очень большой силой. Именно ветераны обратились к руководству республики с просьбой присвоить музею звание национального.

Многие ветераны считают, что наш музей — это достояние республики, гордость нашего народа. Это музей, который родился в годы войны, который смог сохранить традиции с далекого 1944-го, когда была полная разруха, когда надо было восстанавливать Минск. Сюда приезжали архитекторы из Петербурга, Москвы, предлагали строить Минск на другом месте. Но тем не менее Минск возродили. И хоть не хватало средств, правительство выделило деньги для строительства нашего музея.

То же самое происходит и сейчас. Сегодня тоже непросто, и тем не менее руководство пошло нам навстречу и сделало подарок всему белорусскому народу, ветеранам и сотрудникам музея.

Что же изменится в музее войны после того, как он получит звание национального?

Г.Б.: Звание «национальный» будет соответствовать нашему статусу, так как мы уже давно переросли себя в своем звании. Мы встаем в одном ряду с другими музеями. И этот музей, я бы сказала, является гордостью нации. Те четыре года войны в истории нашего государства были очень и очень значимыми, и наш музей делает всё, чтобы не просто сохранить эту память, а донести до людей, что такое настоящая война: не дешевые примеры из какого-то негативного источника, а то, чем мы гордимся — наша великая Победа, вклад народа. Очень важно это сохранить.

К нашему разговору присоединяется Виктор Крамаренко, профессор Международной академии архитектуры, дважды лауреат Государственной премии Республики Беларусь, архитектор нового здания музея истории ВОВ. Галина Дмитриевна сказала о том, что музей является национальной гордостью республики. А вы, Виктор Владимирович, делаете «лицо» этой самой гордости нации — здание. Расскажите немного о нем.

Виктор Крамаренко (В.К.): Для нас, для авторского коллектива, в который входят Виктор Никитин, Андрей Гришан, очень почетным и ответственным является задание проектирования нового здания музея. Надо сказать, что старое здание музея в свое время было построено не для музея. Прошли годы, и в настоящее время условия здесь уже не соответствуют сегодняшним требованиям — как для хранения экспонатов, так и для работы людей, которые трудятся в музее. Поэтому само проектирование здания музея очень актуально.

Площадь музея составит 15 600 квадратных метров. Это будет достаточно большой музей, в котором смогут вместиться многочисленные экспонаты, реликвии, которые музей донес до нас, до нашего времени. Можно сказать, что сейчас многие экспонаты «томятся» в запасниках, которые также не приспособлены для правильного хранения.

Новый музей будет иметь все возможности для того, чтобы память тех незабываемых времен можно было донести в достойном виде до нынешнего и будущих поколений. Нужно сделать это так, чтобы посетитель музея смог не только посмотреть на экспонаты, но и попасть в архитектурную среду, подойдя к зданию, войдя в него, попав в его интерьеры. Он должен попасть в ту среду, которая позволит пережить трагические события сороковых, в ту атмосферу военных лет, о которой говорили сотрудники музея ранее.
Мы, авторы нового здания музея, поставили перед собой довольно сложную задачу проектирования и построения здания-метафоры, здания-символа, которое посредством архитектуры может говорить о величайшей трагедии и величии победы, которая была достигнута в 1945 году.

Делаем мы всё это с учетом градостроительных особенностей местности. Место было выбрано возле обелиска «Минск — город-герой!» на проспекте Победителей, в парке Победы.

Главным элементом этой композиции есть и будет оставаться обелиск «Минск — город-герой!» как символ победы и как вертикальная доминанта. Именно этой вертикальной доминанте будет соподчинена композиция музея, которая будет распластана на одном из четырех этажей, по территории именно этой части парка, и вместе с обелиском она будет составлять единый ансамбль.

Все знают, что обелиску «Минск — город-герой!», в построении которого я также принимал участие, требуется реконструкция — необходимо привести в порядок площадь, на которой он находится. Украшением площади будет главный фасад музея. Также на площади будет фонтан-каскад, вода из которого будет идти уже в нижнюю площадь, которая будет примыкать к главной аллее парка.
Нужно также сказать, что очень много внимания мы уделили фасадам. Само здание должно дополнять экспонаты, создавать такую атмосферу, чтобы человек, зашедший в музей, мог стать участником каких-то трагических или победных событий.

Главный фасад мы решаем в виде символа — лучей военных прожекторов в символическом изображении. На этих лучах будут скульптурные изображения, над которыми уже скоро начнут работать скульпторы. В лучах этих символических прожекторов, в лучах славы будут изображения воинов, которые в 1941-1945 годах принимали самое активное участие в Великой Отечественной войне.

Необходимо заметить, что и все остальные фасады будут говорить о войне. Даже обратный фасад, обращенный в сторону парка Победы, будет выполнен в монументальных формах, говорящих о том величайшем сопротивлении, о том наступлении, которое проводилось нашими войсками, нашими жителями, партизанами-подпольщиками.

Важно и то, что мы в большом объеме применяем интерактивные медиасредства для передачи соответствующего настроения. Например, на фасадах здания есть возможность проецировать изображение и сопровождать его звуком, текстом, музыкой. И во время какого-то праздника, допустим, 9 Мая или 3 Июля, посетители и зрители смогут видеть на здании в лучах прожекторов уже конкретные изображения.

Скачать видео

Скачать видео для мобильного телефона (3gp, 1 Мб)

В самом музее также есть такая возможность. Есть «дорога войны», которая проходит мимо четырех лучей, четырех блоков, которые символизируют четыре военных года. И эта «дорога войны» их всех объединяет. Проходя по «дороге войны», которая будет, как уже говорили ранее, вести через всю экспозицию, можно будет увидеть тяжелую технику, моменты, связанные с боями.

Представьте себе такую ситуацию: гаснет свет — и на стенах музея появляются изображения наших воинов, партизан, документальные фильмы. Все это сопровождается звуком, и благодаря этому вы попадаете в атмосферу военных лет.

Это необходимо для того, чтобы попавший туда зритель сопереживал, понимал, как всё это было трудно, и делал соответствующие выводы. Все это делается в воспитательных целях.

И пройдя через «дорогу войны», через многочисленные залы и познакомившись со всем спектром военных действий военных лет, мы попадаем в конце концов на финальную точку, в наш финальный зал — зал Победы.

Зал Победы будет расположен под прозрачным куполом, над которым мы очень долго работали и нашли такую его форму, которую не повторяет ни один купол мира. В этом зале Победы будет размещена экспозиция, посвященная взятию Берлина и параду Победы. Также в зале будет возможность подняться, как поднимались Егоров и Кантария, на самую верхнюю точку, и с этой самой верхней точки мы увидим знамя Беларуси, которое реет над куполом, и, самое главное, — мы увидим панораму города.

Впереди — Ночь музеев. Что готовит посетителям музей, Галина Дмитриевна, в этот день?

Г.Б.: Впервые мы готовим Ночь музеев не на территории нашего музея, а за ее пределами, в районе Станьково. Совместно с акционерным обществом «Дзержинский агрокомбинат» мы развернем там нашу экспозицию, будем использовать интерактивные игры, покажем наши самые интересные экспонаты, угостим наших гостей солдатской кашей, споем песни военных лет…

Что же, благодарим вас за весьма интересный рассказ, еще раз вас с очередным днем рождения — днем закладки первого камня в основание нового музея! Удачной вам работы и всего самого доброго!