Сергей есенин

Автор

ЯговорилсегоднясумнейшимчеловекомРоссии!

ИмператорНиколайI

://www.mk.ruculture/2017/09/29/nemoy-onegin.html

АлександрМинкин

Наилучшимявляетсятакоепроизведение,

котороедольшедругиххранитсвоютайну.

Долгоевремялюдидаженеподозревают,

чтовнёмзаключенатайна.

ПольВалери

Онисповедалсявсвоихстихах, невольно.

Изчастногописьма

I. ЗАЙЧИК, БЕГИ!

Татьяна написала Онегину гениальное письмо (сам Пушкин восхищался). Теперь оно — шедевр русской лирики, жемчужина мировой поэзии.

Волнующее место! Барышня призналась в любви к малознакомому человеку: «Ты мне послан Богом! Я вся твоя, душой и телом!» Отправила секретно, сгорая со стыда, ужасаясь себе самой. Если узнают — ей конец. Сегодня девушка, выйдя на улицу совершенно голой, подвергнет свою репутацию гораздо меньшей опасности.

По тем временам — безумный поступок; и Татьяна верит: Онегин ответит немедленно. Уж он-то понимает, какой подвиг она совершила. Прочтёт — и тут же прискачет. Или пришлёт записку: «Ровно в полночь! Приходите к амбару!»

Но день протёк, и нет ответа.

Другой насталвсё нет, как нет.

Бледна как тень, с утра одета,

Татьяна ждёткогда ж ответ?*

«С утра одета» — значит, одета для приёма гостей: причёска, корсет, платье до полу, туфли. Два дня при параде.

. Наконец на вторые сутки (!), вечером…

…Татьяна пред окном стояла,

На стёкла хладные дыша,

Задумавшись, моя душа,

Прелестным пальчиком писала

На отуманенном стекле

Заветный вензель О да Е.

И между тем, душа в ней ныла,

И слёз был полон томный взор.

Вдруг топот!… кровь её застыла.

Вот ближе! скачут… и на двор

Евгений! «Ах!» — и легче тени

Татьяна прыг в другие сени,

С крыльца на двор, и прямо в сад,

Летит, летит; взглянуть назад

Не смеет; мигом обежала

Куртины, мостики, лужок,

Аллею к озеру, лесок,

Кусты сирен переломала,

По цветникам летя к ручью

И задыхаясь, на скамью

Упала…

…Классика, Солнце русской поэзии, хрестоматийные скрижали — всё очень почтенное. Но давайте почитаем так, будто это репортаж из сегодняшней газеты. Впрочем, нынче многим привычней пялиться в телевизор, чем стихи читать. Ладно, смотрим сериал «Первая роковая любовь», эпизод III.

Девушка, живущая в огромном (по нынешним меркам) поместье, выскочила на заднее крыльцо,

перебежала двор, пугая кур, собак, гусей, козу и гадкого утёнка,

промчалась по саду, мимо оторопевших служанок, собиравших малину,

вбежала в парк…

«Куртина — группа кустов или деревьев, ограниченная со всех сторон дорожками, аллеями…» (Академический словарь). «Куртины, мостики» — множественное число означает, что и тех и других — несколько, минимум по две штуки.

обежала лужок (уж точно не палисадник),

пролетела аллею к озеру — посмотрите любое кино «из той жизни» — это метров 800,

обежала лесок, изумляя грибников, — даже совсем крошечный лес уж никак не меньше километра в окружности…

Понятно? Это кросс по пересечённой местности. В платье до пят, в корсете, в туфельках (не в кроссовках) …

Примечания к Десятой главе «Евгения Онегина»

Помета Пушкина в рукописях болдинской осени 1830 г. о том, что им — в день очередной лицейской годовщины — «19 октября сожжена Х песнь», определяет дату, позднее которой работа Пушкина над десятой главой, видимо, не продолжалась. Началась она, надо думать, после 26 сентября 1830 г. (дата под набросанным Пушкиным общим планом-оглавлением романа, рассчитанным на то, что он будет состоять всего из девяти глав).

Неизвестно, как далеко продвинулась работа Пушкина над десятой главой. До нас дошел текст только начальных четверостиший первых шестнадцати строф, тщательно зашифрованных Пушкиным, и недоработанный черновой текст XV, XVI и XVII строф. Замысел создать десятую главу поэт не оставлял и в дальнейшем: наброски, относящиеся к десятой главе, встречаются даже в пушкинских рукописях 1835 г. Из этого видно, какое большое значение придавал он этому замыслу.

Сорокоуст (А. Мариенгофу)

Трубит, трубит погибельный рог!Как же быть, как же быть теперь намНа измызганных ляжках дорог?Вы, любители песенных блох,Не хотите ль пососать у мерина?Полно кротостью мордищ праздниться,Любо ль, не любо ль, знай бери.Хорошо, когда сумерки дразнятсяИ всыпают вам в толстые задницыОкровавленный веник зари.Скоро заморозь известью выбелитТот поселок и эти луга.Никуда вам не скрыться от гибели,Никуда не уйти от врага.Вот он, вот он с железным брюхом,Тянет к глоткам равнин пятерню,Водит старая мельница ухом,Навострив мукомольный нюх.И дворовый молчальник бык,Что весь мозг свой на телок пролил,Вытирая о прясло язык,Почуял беду над полем.2Ах, не с того ли за селомТак плачет жалостно гармоника:Таля-ля-ля, тили-ли-гомВисит над белым подоконником.И желтый ветер осенницыНе потому ль, синь рябью тронув,Как будто бы с коней скребницей,Очесывает листья с кленов.Идет, идет он, страшный вестник,Пятой громоздкой чащи ломит.И все сильней тоскуют песниПод лягушиный писк в соломе.О, электрический восход,Ремней и труб глухая хватка,Се изб древенчатый животТрясет стальная лихорадка!3Видели ли вы,Как бежит по степям,В туманах озерных кроясь,Железной ноздрей храпя,На лапах чугунных поезд?А за нимПо большой траве,Как на празднике отчаянных гонок,Тонкие ноги закидывая к голове,Скачет красногривый жеребенок?Милый, милый, смешной дуралей,Ну куда он, куда он гонится?Неужель он не знает, что живых конейПобедила стальная конница?Неужель он не знает, что в полях бессиянныхТой поры не вернет его бег,Когда пару красивых степных россиянокОтдавал за коня печенег?По-иному судьба на торгах перекрасилаНаш разбуженный скрежетом плес,И за тысчи пудов конской кожи и мясаПокупают теперь паровоз.4Черт бы взял тебя, скверный гость!Наша песня с тобой не сживется.Жаль, что в детстве тебя не пришлосьУтопить, как ведро в колодце.Хорошо им стоять и смотреть,Красить рты в жестяных поцелуях,—Только мне, как псаломщику, петьНад родимой страной “аллилуйя”.Оттого-то в сентябрьскую скленьНа сухой и холодный суглинок,Головой размозжась о плетень,Облилась кровью ягод рябина.Оттого-то вросла тужильВ переборы тальянки звонкой.И соломой пропахший мужикЗахлебнулся лихой самогонкой.

Дельвигу (Друг Дельвиг, мой парнасский брат)

Друг Дельвиг, мой парнасский брат,Твоей я прозой был утешен,Но признаюсь, барон, я грешен:Стихам я больше был бы рад.Ты знаешь сам: в минувши годыЯ на брегу парнасских водЛюбил марать поэмы, оды,И даже зрел меня народНа кукольном театре моды.Бывало, что ни напишу,Все для иных не Русью пахнет;Об чем цензуру ни прошу,Ото всего Тимковский ахнет.Теперь едва, едва дышу!От воздержанья муза чахнет,И редко, редко с ней грешу.К неверной славе я хладею;И по привычке лишь однойЛениво волочусь за нею,Как муж за гордою женой.Я позабыл ее обеты,Одна свобода мой кумир,Но все люблю, мои поэты,Счастливый голос ваших лир.Так точно, позабыв сегодняПроказы младости своей,Глядит с улыбкой ваша сводняНа шашни молодых «бл*дей».

Пой же, пой. На проклятой гитаре…

Пой же, пой. На проклятой гитареПальцы пляшут твои в полукруг.Захлебнуться бы в этом угаре,Мой последний, единственный друг.Не гляди на ее запястьяИ с плечей ее льющийся шелк.Я искал в этой женщине счастья,А нечаянно гибель нашел.Я не знал, что любовь — зараза,Я не знал, что любовь — чума.Подошла и прищуренным глазомХулигана свела с ума.Пой, мой друг. Навевай мне сноваНашу прежнюю буйную рань.Пусть целует она другова,Молодая красивая дрянь.Ах постой. Я ее не ругаю.Ах, постой. Я ее не кляну.Дай тебе про себя я сыграюПод басовую эту струну.Льется дней моих розовый купол.В сердце снов золотых сума.Много девушек я перещупал,Много женщин в углах прижимал.Да! есть горькая правда земли,Подсмотрел я ребяческим оком:Лижут в очередь кобелиИстекающую суку соком.Так чего ж мне ее ревновать.Так чего ж мне болеть такому.Наша жизнь — простыня да кровать.Наша жизнь — поцелуй да в омут.Пой же, пой! В роковом размахеЭтих рук роковая беда.Только знаешь, пошли их на х*йНе умру я, мой друг, никогда.

Десятая глава

I

Властитель слабый и лукавый,
Плешивый щеголь, враг труда,
Нечаянно пригретый славой,
Над нами царствовал тогда.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Гроза двенадцатого года
Настала кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский бог?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Но бог помог стал ропот ниже,
И скоро силою вещей
Мы очутилися в Париже,
А русский царь главой царей.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Авось, о Шиболет народный,
Тебе б я оду посвятил,
Но стихоплет великородный
Меня уже предупредил
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Моря достались Албиону
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Авось, аренды забывая,
Ханжа запрется в монастырь,
Авось по манью Николая
Семействам возвратит Сибирь
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Авось дороги нам исправят
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Сей муж судьбы, сей странник бранный,
Пред кем унизились цари,
Сей всадник, папою венчанный,
Исчезнувший как тень зари,
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Измучен казнию покоя
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

IX

Тряслися грозно Пиренеи,
Волкан Неаполя пылал,
Безрукий князь друзьям Мореи
Из Кишинева уж мигал.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кинжал Л                , тень Б
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Х

Я всех уйму с моим народом,
Наш царь в конгрессе говорил,
А про тебя и в ус не дует,
Ты александровский холоп
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

XI

Потешный полк Петра Титана,
Дружина старых усачей,
Предавших некогда тирана
Свирепой шайке палачей.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Россия присмирела снова,
И пуще царь пошел кутить,
Но искра пламени иного
Уже издавна, может быть,
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Витийством резким знамениты,
Сбирались члены сей семьи
У беспокойного Никиты,
У осторожного Ильи.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Друг Марса, Вакха и Венеры,
Тут Лунин дерзко предлагал
Свои решительные меры
И вдохновенно бормотал.
Читал свои Ноэли Пушкин,
Меланхолический Якушкин,
Казалось, молча обнажал
Цареубийственный кинжал.
Одну Россию в мире видя,
Преследуя свой идеал,
Хромой Тургенев им внимал
И, плети рабства ненавидя,
Предвидел в сей толпе дворян
Освободителей крестьян.

Так было над Невою льдистой,
Но там, где ранее весна
Блестит над Каменкой тенистой
И над холмами Тульчина,
Где Витгенштейновы дружины
Днепром подмытые равнины
И степи Буга облегли,
Дела иные уж пошли.
Там Пестель          для тиранов
И рать          набирал
Холоднокровный генерал,
И Муравьев, его склоняя,
И полон дерзости и сил,
Минуты вспышки торопил.

Сначала эти заговоры
Между Лафитом и Клико
Лишь были дружеские споры,
И не входила глубоко
В сердца мятежная наука,
Все это было только скука,
Безделье молодых умов,
Забавы взрослых шалунов,
Казалось. . . . . . . . . . . . . . . . .
Узлы к узлам. . . . . . . . . . . . .
И постепенно сетью тайной
Россия. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Наш царь дремал. . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

История создания

Пушкин работал над романом свыше семи лет. Роман был, по словам Пушкина, «плодом ума холодных наблюдений и сердца горестных замет». Работу над ним Пушкин называл подвигом — из всего своего творческого наследия только «Бориса Годунова» он характеризовал этим же словом. На широком фоне картин русской жизни показана драматическая судьба лучших людей дворянской интеллигенции.

Начал работу над «Онегиным» Пушкин в 1823 году, во время своей южной ссылки. Автор отказался от романтизма как ведущего творческого метода и начал писать реалистический роман в стихах, хотя в первых главах ещё заметно влияние романтизма. Изначально предполагалось, что роман в стихах будет состоять из 9 глав, но впоследствии Пушкин переработал его структуру, оставив только 8 глав. Он исключил из произведения главу «Путешествие Онегина», которую включил в качестве приложения. После этого была написана десятая глава романа, являющаяся зашифрованной хроникой из жизни будущих декабристов.

Публиковался роман в стихах отдельными главами, и выход каждой главы становился большим событием в современной литературе. В 1831 году роман в стихах был окончен и в 1833 году вышел в свет. Он охватывает события с 1819 года по 1825 год: от заграничных походов русской армии после разгрома Наполеона до восстания декабристов. Это были годы развития русского общества, времени правления царя Александра I. Сюжет романа прост и хорошо известен. В центре романа — любовная интрига. А главной проблемой является вечная проблема чувства и долга. В романе «Евгений Онегин» отразились события первой четверти XIX века, то есть время создания, и время действия романа примерно совпадают. Александр Сергеевич Пушкин создал роман в стихах подобно поэме Байрона «Дон Жуан». Определив роман как «собранье пёстрых глав», Пушкин подчёркивает одну из черт этого произведения: роман как бы «разомкнут» во времени, каждая глава могла бы стать последней, но может иметь и продолжение

И тем самым читатель обращает внимание на самостоятельность каждой главы романа. Роман стал энциклопедией русской жизни 20-х годов позапрошлого века, так как широта охвата романа показывает читателям всю действительность русской жизни, а также многосюжетность и описание разных эпох

Именно это дало основание В. Г. Белинскому в своей статье «Евгений Онегин» сделать вывод:
«„Онегина“ можно назвать энциклопедией русской жизни и в высшей степени народным произведением».

В романе, как и в энциклопедии, можно узнать всё об эпохе: о том, как одевались, и что было в моде, что люди ценили больше всего, о чём они разговаривали, какими интересами они жили. В «Евгении Онегине» отразилась вся русская жизнь. Кратко, но довольно ясно, автор показал крепостную деревню, барскую Москву, светский Петербург. Пушкин правдиво изобразил ту среду, в которой живут главные герои его романа — Татьяна Ларина и Евгений Онегин. Автор воспроизвёл атмосферу городских дворянских салонов, в которых прошла молодость Онегина.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Adblock
detector